ВОСЕМЬ ПОПЫТОК ОСВОБОЖДЕНИЯ Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКОГО

Журнал «Вопросы истории» №7, 1978год

 

Для деятелей второго, разночинского этапа русского освободительного движения, особенно для народников 1870-х— 1880-х годов, Н. Г. Чернышевский был высшим авторитетом, «преимущественным учителем жизни»1. Как до ареста в июле 1862 г., так и после заточения в Петропавловскую крепость, суда, каторги, ссылки и даже после смерти он оставался для многих передовых людей России «отцом русского революционного движения»2. Имя его не раз звучало на политических демонстрациях 70-х годов прошлого века. Во время одной из них, по случаю похорон загубленного в тюрьме народника П. Ф. Чернышева, 30 марта 1876 г. студент П. П. Викторов говорил: «В России началось большое движение. Может быть, это то движение, за кото­рое еще и по сие время страдает в Сибири наш общий и всем известный учитель»3. 6 декабря того же года в речи на Казанской демонстрации Г. В. Плеханов восславил Чернышевского как разоблачителя самодержавно-помещичьего строя и подчеркнул: «За эту святую истину наш даровитейший писатель сослан в каторгу и мучится в ней до сих пор»4. Как явствует из документов Одесского губернского жандармского управления, осенью 1878 г. одесские революционеры решили «устроить 6 декабря… возле церкви Св. Николая на Приморской улице в память Н. Чернышевского демон­страцию, по примеру устроенной у Казанского собора… Демонстрация эта не удалась, так как об этом дошло до сведения властей»5.

Десятки свидетельств, имеющихся в архивах страны, удостоверяют живой инте­рес передовых людей той эпохи к идеям и личности Чернышевского. Его сочинения и фотографии находили при обысках у крестьянина Г. Пенькова, гимназиста В. Кры­ленкова, студента Н. Афанасьева, телеграфиста А. Орлова, железнодорожного слу­жащего Н. Аникеева, сельской учительницы М. Лихаревой, земского врача В. Яко­венко, присяжного поверенного К. Розена и многих других6. При этом обыск нередко влек за собой репрессии. Так, юный Г. А. Мачтет, впоследствии известный писатель, «за чтение Чернышевского» был исключен из гимназии7; Н. Я. Аникеев за хранение фотографий и пропаганду идей Чернышевского и Герцена сослан в Сибирь8. Трога­тельный отклик на осуждение Чернышевского связан с именем Л. Е. Коведневой. 26 апреля 1864 г. 16-летняя гимназистка обратилась к царю с пылким ходатайством за Чернышевского: «В его виновности нет ни одного прямого доказательства, а он, между тем, все-таки приговорен к каторги на семь лет. Если уж необходимо кого- либо сослать, сошлите лучше меня, а оставьте человека, который своим умом может принести огромную пользу обществу». Царь затребовал сыскные данные о проситель­нице («Желаю знать, в каких она была отношениях с Чернышевским»)9 и получил их. М. Стеклов, обнаруживший в архивном деле письмо Коведяевой, констатиро­вал, что из документов не видно, «какие последствия имел этот инцидент для проси­тельницы»10. Известно, что она вскоре примкнула к революционной организации «Сморгонская академия», а в 1871 г. предстала перед царским судом в числе первых восьми русских женщин, судившихся по политическому обвинению11.

Учитывая интерес передовой России к судьбе Чернышевского, нелегальная пе­чать систематически информировала читателей о том, как он томился в неволе. На­чало этому положил герценовский «Колокол», во многих листах которого последних четырех лет издания разоблачались беззаконие и жестокость расправы над Черны­шевским12. После «Колокола» чаще других писал о Чернышевском журнал П. Л. Лав­рова «Вперед!». Статьи, корреспонденции, заметки посвящали Чернышевскому и дру­гие органы русской революционной эмиграции — «Народная расправа», «Народное деле», «Община», «Общее дело», «Набат», «Вестник «Народной воли»13. В России первый же номер первой подпольной газеты «Начало» (март 1878 г.) вышел с кор­респонденцией «Из Сибири» о вилюйском заточении Чернышевского14. Писали о нем также газеты «Земля и воля», «Народная воля», «Листок Народной воли», которые особо подчеркивали мстительную жестокость царизма по отношению к вилюйскому узнику15. Главное же, публиковались нелегальными типографиями труды Чернышев­ского: с 1868 по 1872 г. вышли пять томов собрания его сочинений, в 1874 г. впер­вые увидели свет «Письма без адреса», в 1877 г.— «Пролог» и т. д. Все это еще выше поднимало революционный авторитет Чернышевского, множило число его по­следователей. «Ведь к Чернышевскому, вероятно, ворон и кости русской мысли не занесет и от него тоже, — записывал в дневнике 16 декабря 1879 г. либеральный профессор А. Ф. Кистяковский. — И однако ж мы видим ныне тысячи чернорабочих Чернышевских, с которыми правительство не в состоянии управиться»16.

«Чернорабочие Чернышевские», в частности, настойчиво обдумывали, готовили и порою предпринимали попытки освободить своего вождя из «каторжных нор». Об этих попытках написано немало. Без рассказа или хотя бы упоминания о них не обходятся ни один биограф Николая Гавриловича. В жизнеописаниях Чернышевского освещаются обычно две попытки — Г. А. Лопатина и И. Н. Мышкина17. Только Ю. М. Стеклов написал специальный раздел «Попытки освобождения» (их он насчи­тал пять)18. Но в работах о сибирском периоде жизни Чернышевского авторы ста­раются учесть все попытки19. Кроме того, некоторые исследователи, специально или попутно, рассматривали отдельные из этих попыток, предпринимавшиеся ишутинцами, Н. Н. Нестеровым, П. А. Ровинским, Г. А. Лопатиным и И. Н. Мышкиным20. И всё-таки сюжет далеко не исчерпан. В литературе не отражены и не описаны последовательно все попытки освобождения Чернышевского, а данные источников и комментарии исследователей к ним оставляют еще много неясных или спорных вопросов — об условиях содержания Чернышевского на каторге и в ссылке, о взаимосвязи и преемственности попыток его освобождения, о место каждой из них в планах революционных организаций, об отношении Чернышевского к этим замыслам и, наконец, о различных деталях каждой попытки. Цель настоящего очерка — суммировать как опубликованные материалы, так и некоторые новые архивные данные, чтобы представить общую картину и внести уточнения в трактовку неясных вопросов.

 

Первая попытка

Уже в июне 1864 г. А. И. Герцен первым поставил вопрос об организации побега Чернышевского с каторги, когда последнего только еще препровождали по этапу в Иркутск. Беседуя в Лондоне с иркутским купцом Н. Н. Пестеревым, которого народники ценили как единомышленника, Герцен сказал: «Пусть приедет Чернышевский, я с руками передам ему мой станок. А что, ведь от вас уйти можно? Бакунин ушел же»21. Именно Пестерев и предпринял первую попытку освободить Чернышевского. По материалам жандармского дела Пестерева В. Н. Шульгин написал специальное исследование. Его фабула такова. Сразу по возвращении на родину Пеетерев занялся подготовкой операции и к весне 1865 г. готов был отправить к Николаю Гавриловичу на Нерчинскую каторгу в рудник Кадая с точными инструкциями о побеге его жену Ольгу Сократовну и сыновей, дав им в провожатые близкого к сибирским областникам своего земляка и друга доктора Е. М. Павлинова. Аресты весною 1865 г. сибирских областников и обыск у Павлинова вынудили Пестерева отложить поездку Ольги Сократовны до следующей весны. Пестеревский план Шульгин излагает (предположительно) так: «Пестерев располагал широкими и прочными знакомствами в мире политической ссылки и каторги в Сибири. С другой стороны, в качестве иркутского купца он поддерживал деловой и дружеский контакт с сибирскими купцами. Многие из них вели обширную торговлю с Китаем. Их караваны, повозки постоянно двигались туда и обратно. Им ведомы были все пути и дороги. Их экипажи были известны страже, и пассажиры не могли внушить ей никаких подозрений. И вот, быть может, в качестве не то служащего, не то гостя сибирских купцов на их рысаках и должен был, по плану Пестерева, проехать Чернышевский до границы. Граница была всего в 30 верстах. И то, что он ехал бы с женой и детьми, должно было еще больше усыпить бдительность. Разве с детьми из каторги бегут?»22.

Шульгин объяснял скорый отъезд Ольги Сократовны из Кадаи, на пятый день по приезде, поведением жандармов, которые разгадали пестеревский план и стали назойливо и грубо надзирать за ее свиданиями с мужем. Чернышевский «сразу понял, что о замысле освободить его догадалось III отделение, что Ольгу Сократовну подозревают в соучастии. В этих условиях каждое неосторожное слово, действие могло погубить ее»; поэтому он поспешил отправить жену обратно23. Эта версия вошла в литературу. Безоговорочно поддержал ее С. Ф. Коваль, отчасти — М. В. Научитель и 3. Г. Тагаров, косвенно — И. Ч. Романов24. Частично она подтверждается документально. Скорее всего Павлинов или Ольга Сократовна действительно должны были выяснить на месте, как содержится Чернышевский и каковы возможности его побега. Но едва ли жена «спешила в Сибирь, чтобы освободить Чернышевского»25 и бежать вместе с ним и 7-летним сыном26 на купеческих рысаках из Кадаи о Китай. Доказательств в пользу этой романтической версии нет, зато имеются соображения против нее. Во-первых, Ольга Сократовна отнюдь не была революционеркой, преисполненной «отваги и готовности пожертвовать своей жизнью во имя осуществления планов революционно-демократического подполья», какой рисуют ее некоторые авторы27. Трудно поверить, что эта энергичная, но предусмотрительная и расположенная к жизненным удобствам женщина могла решиться бежать с каторжного рудника в неизвестность изгнания с преследуемым мужем и малолетним сыном. Еще менее вероятно, чтобы она решилась на это, оставив в России второго, 12-летнего сына Александра. Наконец, Ольга Сократовна ехала к мужу, вообще не зная ни условий его содержания, ни возможностей для побега.

Вопрос о том, как содержался Чернышевский в Кадае, неясен. Считается, что сразу по прибытии в Кадаю 3 августа 1864 г. он был помещен в лазаретное отделение рудника, где находился до 3 февраля 1865 г., а затем переведен «в разряд исправляющихся» и числился там до отправки 17 сентября 1866 г. в каторжную тюрьму Александровского завода28. Некоторые исследователи утверждают, что Чернышевский, когда был относительно здоров, отбывал изнурительные физические каторжные работы «ежедневно, без отдыха»29, а до 3 февраля 1865 г. в течение полугода носил кандалы30. Но версия о кандалах31 неправдоподобна: документы гласят, что по крайней мере первые полгода пребывания в Кадае Чернышевский целиком провел в лазарете. Что же касается каторжных работ, то судить о них по «ведомости поденщин» (как это делают А. М. Черников и др.) недостаточно. Вот как выглядит такая ведомость за 1866 г.: «Николай Чернышевский. Число поденщин и больных дней по месяцам: январь — 31, февраль — 28, март — 31, апрель — 30, май — 31, июнь — 30, июль — 31, август — 31, сентябрь — 16, всего — 259 дней. 17 сентября отправлен в Александровский завод»32. «Поденщины» суммированы здесь с «больными днями» (то есть свободными от работ по болезни). Поэтому нельзя определить, сколько было тех, а сколько — других. Зато можно предположить, что полное число дней каждого месяца в таком документе означало для здорового каторжанина одни «поденщины», а для больного — только «больные дни». Тем основательнее представляется вывод Научителя и Тагарова: «Фактически Н. Г. Чернышевский находился на излечении до сентября 1866 г., т. е. все время пребывания в Кадае. Сохранились месячные отчеты по Кадаинскому лазаретному отделению за все годы. Так, по отчетам с января 1866 г., в лазарете находился «один цынготный государственный преступник». Правда, его фамилия не указана, но им мог быть только Чернышевский»33.

Как известно, товарищи Чернышевского по каторге в Александровском заводе Н. Д. Баллод, С. Г. Стахевич, П. Ф. Николаев и В. Н. Шаганов единодушно свидетельствовали, что «Николая Гавриловича начальство не требовало никогда ни к ка­ким работам»34. По утверждению лица, которое виделось с Чернышевским в 1865 г. и напечатало статью о нем в парижской газете «Le Gaulois» от 30 сентября 1881 г. за подписью Nitchevo, Чернышевский в Кадае «не отбывал каторжных работ»35. Ес­ли верить корреспонденту лондонской «Daily News», Чернышевский при встрече с ним в 1883 г. сказал: «Меня держали не как каторжника, а как военнопленного»36.

Даже со скидкой на обстоятельства нельзя просто игнорировать эти свидетель­ства, хотя иные из них могут быть неточными сами по себе либо неточно передан­ными. Поскольку против факта, что в Александровском заводе Чернышевский не при­нуждался к работам, нет никаких данных, логично заключить, что власти уже в Ка­дае поставили его в условия, которых они и далее не меняли: строгая изоляция, не­усыпный надзор, пресечение возможностей для побега.

Тюремщикам важно было, как нам думается, не изнурять Чернышевского работа­ми (тем более, что он был слаб здоровьем и его поэтому приходилось бы то и дело пре­провождать в лазарет, что усложняло надзор за ним), а держать его взаперти как можно надежнее под своим недреманным оком. Ведомости же «поденщин», судя по таковой за 1866 г., можно было заполнять, указывая все дни каждого месяца под общей рубрикой «поденщин и больных дней». Если это так, то Ольга Сократовна за пять дней свидания с Чернышевским поняла, как трудно будет увезти его из Кадаи, и могла информировать об этом Павлинова и других лиц, посвященных в замысел Пестерева (который в январе 1866 г. попал в долговую тюрьму). Уехала же она вскоре из Кадаи не потому, что Чернышевский, уловивший будто бы подозрения вла­стей, поторопился отправить жену обратно, а по той причине, что иркутский губер­натор К. Н. Шелашников ограничил свидание сроком «не более пяти дней», как установил это по документам Тагаров37,

Итак, можно считать, что инициатором первой попытки освобождения Черны­шевского был Герцен, организатором — Пестерев, его вероятными помощниками — Павлинов и Ольга Сократовна. Был ли кто-либо еще причастен к этой попытке, неиз­вестно. Можно предположить, что именно от Пестерева приезжал в Бадаю летом 1865 г. Nitehevo с поручением передать Чернышевскому сверток золотых монет. «Золото, — писал Nitehevo, —.было послано на случай, если бы ему удалось бежать в Китай… Сюда часто приезжали китайцы или монголы из Пекина, и, чтобы сгово­риться с этими людьми, нужны были не бумажки, а золото и серебро»38.

Коваль утверждает, но без документальной опоры, что Пестерев как организатор действовал совместно с ишутинцами и редакцией «Современника», А. Н. Пыпиным, Н. И. Наумовым и польскими ссыльными39. Действительно, связь Пестерева с редак­цией «Современника» косвенно подтверждается его показаниями. Имел он контакты и с польскими ссыльными. Летом 1865 г. бежавшие из Сибири за границу польские революционеры 3. Минейко, Г. Вашкевич и А. Окинчиц оставили в Петербурге ишу­тинцу И. А. Худякову в числе семи адресов сибирских явок «на случай претворения в жизнь замыслов освобождения Чернышевского» адрес Пестерева40. Но отсюда не вытекает, что Пестерев действовал как организатор или соучастник дела вме­сте с ишутинцами. Так, Худяков летом 1865 г. получил от поляков и в феврале 1866 г. передал Н. П. Страндену список сибирских явок с адресом Пестерева в их числе, даже не зная, что последний уехал из Иркутска еще в 1863 г. и с тех пор там не был41.

 

Вторая попытка

Приготовления ишутинцев к освобождению Чернышевского, раскрытые на след­ствии и суде по их делу, прошли без участия Пестерева, даже не упомянутого в материалах процесса42. Участники существовавшей в 1863—1866 гг. московско- петербургской революционной организации Н. А. Ишутина — И. А. Худякова выде­лялись даже среди последователей Чернышевского особенно восторженным отношением к нему. Они были убеждены, что «в России в настоящее время нет ни одного на­столько талантливого [человека], как Чернышевский»43. Ишутин полушутя-полусерь­езно говорил, что вообще «было три великих человека на земле: Иисус Христос, апо­стол Павел и Чернышевский»44. Роман «Что делать?» ишутинцы ставили «выше всего писанного прежде»45 и пытались прямо использовать его как руководство к дей­ствию. Естественно, одной из главных своих задач они считали освобождение Чер­нышевского. Попытка ишутинцев подробно освещена и в материалах суда, и в иссле­дованиях.

Идея такой попытки возникла у ишутинцев летом 1865 г., когда Ишутин и А. К. Маликов встретились в Петербурге с членом редакции «Современника» Г. 3. Ели­сеевым, который обещал дать деньги для поездки в Сибирь, хотя мало надеялся на успех46. Ехать за Чернышевским вызвались Ишутин, Маликов и зять последнего Л. Е. Оболенский с женою Е. К. Оболенской, которая «готова была… идти в Сибирь и там спасти Чернышевского, а именно: ему передать свою одежду, а самой остаться вместо него»47. Осенью 1865 г. план операции и кандидатуры исполнителей обсу­ждались на собраниях ишутинцев. Руководителем дела был избран Странден, а в помощь ему выделены Маликов, супруги Оболенские, рабочий Людиновского завода Я. И. Дарочкин и, может быть, его сотоварищ В. Н. Вьюшкин (ишутинец В. И. Со­болев показывал на следствии, что ехать должны были «человек пять»)48. Странден и его спутники с помощью сибиряков — историка А. П. Щапова, писателей Н. И. На­умова и С. С. Шашкова — и ссыльных поляков должны были проникнуть в Кадаю под видом торговца, содержателя питейного дома, рабочего и т. п., вступить в кон­такт с Чернышевским и, действуя по обстановке, подкупом или иначе, устроить ему побег либо по Амуру на Тихий океан и в Америку, либо через Сибирь в Центральную Россию49. Во втором варианте предполагалось доставить Чернышевского в Москву и укрыть его там у членов польской революционной группы «Народова опека» М. О. Маркса и П. П. Маевского50, а затем переправить в Женеву для руководства изданием революционного журнала51.

Средства на операцию собирались из разных источников. Самый обеспеченный из ишутинцев — П. Д. Ермолов дал 5 тыс. руб. и готов был дать еще, продав свое имение. Обещали деньги ишутинцы Маликов, задумавший с этой целью жениться на богатой купчихе, и В. А. Маккавеев. Кроме того, как явствует из следственных пока­заний ишутинцев, 1 тыс. руб. давал Елисеев, «обещал достать денег» И. Д. Ножин и «предполагал принять участие, жертвуя деньги», Н. А. Некрасов52. Готовясь к дальней дороге, ишутинцы в течение зимы 1865/66 г, изучали Сибирь по литературе и картам, запасались подложными паспортами чиновников, купцов, мещан и сибир­скими адресами. При этом они опирались на польские связи Худякова. Из семи адре­сов, которые тот получил от польских знакомых и передал Страндену, главным был адрес в Тобольске семьи Ямонт — активных участников восстания 1863 года. В ма­териалах следствия по делу ишутинцев отмечено, что Худяков «указывал при этом в особенности на Марию Ямонт, через которую можно было отыскать других лиц», а именно на ссыльных поляков В. Вышинского в Тобольске, В. Гриневича в Томске, К. Кухарского в Кузнецке, Л. Мурашко в Омске53. Вместе с адресами Худяков пере­дал Страндену рекомендательное письмо за подписью «Станислав» (псевдоним одного из руководителей польского революционного подполья, доныне не расшифрованный): «Податель сего письма — русский, отправляется с благородной целью в те края. Не откажи, пожалуйста, ему в помощи и совете, и дайте письма к (одно слово не разо­брано.— Н. Т.) на дальнейшем пути, чтобы ему помогли исполнить задуманное»54. У Страндена имелись также адреса Н. И. Наумова в Тобольске и Пестерева в Ир­кутске.

К апрелю 1866 г. ишутинцы закончили подготовку операции. Налицо были люди, деньги, документы, адреса. Странден запасся даже ядом, который поместил в пуговице, чтобы «в случае открытия его замысла на месте отравиться»55. Он готов был уже отправиться в дорогу «под видом купца», когда грянул выстрел Каракозова и начались аресты ишутинцев. Перед арестом Странден попросил И. И. Корево (ока­завшегося предателем), «если они все погибнут, позаботиться о похищении Черны­шевского из Сибири и доставлении ему возможности бежать в Женеву»56.

Итак, попытка освободить Чернышевского, подготовленная ишутинцами, не уда­лась. Думается, Коваль преувеличивает ее масштабы, увязывая ее и с «усилиями заграничного центра во главе с Герценом и Огаревым», и с восстанием смешанной партии уголовных и политических ссыльных в 1864 г. близ Томска, и с Кругобайкальским восстанием польских ссыльных в 1866 году57. Все это лишь гипотезы, лишенные документальной базы.

 

Третья попытка

Осенью 1867 г. в Петербурге сложилось тайное общество «Сморгонская акаде­мия», В числе его основателей были четыре участника ишутинской организации — Д. А. Воскресенский, В. Н. Черкезов, А. Е. Сергиевский и А. П. Полумордвинов. Они знали о намерении ишутинцев освободить Чернышевского и давали об этом показания на суде58. Понятно, что желание «сморгонцев» предпринять аналогичную операцию было не случайным, а связанным преемственно с замыслом ишутинцев. К сожалению, сведений об этой попытке мало. Они извлечены из жандармского дознания о «смор­гонцах»59. Многое, даже самое главное — план действий, источники средств и опор­ные связи, — жандармам раскрыть не удалось. Выяснилось лишь, что инициатором был земляк Чернышевского, воспитанник Саратовской семинарии Воскресенский, а главными исполнителями — тоже саратовцы, окончившие гимназию, где в 1851 — 1853 гг. преподавал Чернышевский, — В. И. Кунтушев и Н. Н. Катин-Ярцев. В фев­рале или марте 1868 г. Воскресенский отправил их в Рязань, где они должны были ждать присылки из Петербурга 1 тыс. руб. на дорогу в Сибирь. Чернышевский отбы­вал тогда каторгу уже в тюрьме Александровского завода. Предполагалась ли эта по­ездка с целью увоза Чернышевского из Сибири или же имела лишь разведывательное назначение, из материалов дознания не ясно. Но, поскольку деньги из Петербурга не были присланы, Катин-Ярцев и Кунтушев, пробыв в Рязани около полутора месяцев, разъехались. Тем дело и кончилось.

 

Четвертая попытка

Одна деталь связывает намерение «сморгонцев» со следующей, четвертой попыт­кой в числе участников «сморгонского» заговора был студент, известный впослед­ствии беллетрист М. И. Орфанов, которому и рассказывал о своем замысле П. А. Ро­гинский60. Предпринятая им в 1870 г., она открывает собой ряд попыток, когда в роли исполнителя коллективного плана выступало одно лицо. Первым из них был Ровинский, а за ним следовали Лопатин, Клеменц и Мышкин. Каждый из них отли­чался ярко выраженной индивидуальностью, силой характера, даром располагать к себе людей и умением дерзать, не считаясь с опасностями. Павел Аполлонович Ро­винский (1831-—1916 гг.), публицист, историк и этнограф, был другом и по крест­ному обряду родственником Чернышевского61. Он участвовал в революционных кон­спирациях начала 60-х годов XIX в. и был «выдающимся членом» первой «Земли и воли», которая доверяла ему такие ответственные задания, как переговоры с делега­том польского революционного центра И. Кеневичем, организация побега за границу одного из руководителей «Земли и воли» Н. И. Утина, оповещение провинциальных кружков о самоликвидации «Земли и воли»62. Близко знавший Ровинского с юных лет А. И. Пыпин считал его «способным на отчаянные героические выходки, требую­щие исключительного самопожертвования»63.

Данных о намерении Ровинского не много: разрозненные свидетельства совре­менников, которые еще в 1931 г. были собраны Н. М. Чернышевской. Сам Ровин­ский «никогда, даже после революции 1905 г., ничего не писал о своем революцион­ном прошлом»64. Правда, он рассказывал о своем плане Орфанову, а тот — Лопати­ну, но рассказ не был опубликован. Сохранившиеся источники сообщают, что в июле — августе 1870 г. Ровинский предпринял этнографическую экспедицию в район Нер­чинской каторги, под предлогом которой «должен был собрать сведения о Чернышев­ском,.. если окажется возможным, добраться до него и подготовить способы к его освобождению»65. Идея экспедиции казалась удачной: «Пути и дорожки ей были известны, разрешение бродить и изучать пограничные аулы было, в лицо членов экс­педиции пограничная охрана и стража не знали, и увезти с собой Чернышевского и переправить через границу возможность была»66. Но вопрос о том, чье поручение выполнял Ровинский и кто организовал его поездку, остается неясным.

Секретарь Русской секции I Интернационала, соратник Ровинского по «Земле и воле» Утин 15 апреля 1872 г. писал К. Марксу о Лопатине, тоже уехавшем в Сибирь освобождать Чернышевского: «У меня есть все основания предполагать и верить, что он не одинок и что ему помогает один из моих лучших друзей, отправив­шихся по тому же торговому делу»67. Козьмин, установив, что под одним из лучших друзей здесь подразумевается Ровинский, предположил, «не были ли члены Русской секции причастны к поездке Ровинского и к его попытке наладить побег Чернышев­ского»68. М. Т. Пинаев на том же основании утверждает, что поездка Ровинского была организована Утиным69, а Шульгин пошел еще дальше: «Ровинский осуществ­лял директиву Интернационала», его «поручение»70. Нет данных и о лицах, которые помогали Ровинскому в Сибири. Возможно, среди них был инспектор Иркутской гимназии А. П. Орлов, ибо о нем Ровинский 25 июня 1870 г. писал Пыпину: «Один из тех людей в Иркутске, с которыми я живу в более тесных отношениях»71.

Попытка Ровинского не удалась ввиду строгости надзора за Чернышевским. Пос­ле того, как были раскрыты замыслы ишутинцев и «сморгонцев», власти стали искать новые способы его изоляции и пошли на нарушение законности. 10 августа 1870 г. истекал срок каторги Чернышевского, и он должен был выйти на поселение с правом вызвать к себе семью, заняться литературным трудом и пр. Но шеф жандармов П. А. Шувалов заблаговременно согласовал в декабре 1868 г. с генерал-губернатором Восточной Сибири М. С. Корсаковым «опасения» насчет возможного побега Черны­шевского и в сентябре 1870 г. провел через Комитет министров решение изолировать Чернышевского, водворив его под стражей «в такой местности и при таких условиях, которые бы устранили всякие опасения насчет его побега и тем самым сделали бы невозможным новые со стороны молодежи увлечения к его освобождению»72. Такой местностью был выбран Вилюйск.

Пока сибирские власти готовили перевод Чернышевского из Александровского завода в Вилюйск, Ровинский летом 1871 г. попытался встретиться с Чернышевским, но его опередило предписание нерчинскому коменданту А. Е. Кноблоху от 5 июля: «На днях предполагает выехать из Иркутска в Забайкальскую область прибывший в Сибирь с ученой целью кандидат университета Равенский (так в документе. Н. Т. ). Хотя г. Равенский поведением своим и образом жизни не навлек на себя никакого подозрения, тем не менее, я считаю полезным предупредить вас, что господин этот как родственник государственного преступника Николая Чернышевского легко, может быть, захочет оказать ему некоторое содействие к побегу лично или через посредство знакомых ему лиц во время предполагаемого переезда Чернышевского из Забайкаль­ской области в г. Иркутск… В случае прибытия г. Равенского в Александровский за­вод, прошу наблюдать за его образом жизни и не допускать сношений с кем-либо из политических или государственных преступников»73.

Это предписание расстроило замысел Ровинского. Вот как рассказал об этом со слов последнего М. Н. Чернышевский: «С Чернышевским Ровинскому не удалось повидаться. Комендант… был тогда Кноблох, оказавшийся старым знакомым Ровин­ского. Во время приятельской беседы Кноблох сказал: «Вы, быть может, будете доби­ваться свидания с Чернышевским, он ведь, кажется, вам родственник?». — «Мм-да… родственник». — «Ну, так я вам не советую этого делать. Получена бумага — как только вы потребуете свидания с Чернышевским, велено вас арестовать». Ровинский поблагодарил Кноблоха и уехал. А полученная бумага была вызвана тем обстоятель­ством, что перед поездкой Ровинский виделся в Иркутске с Германом Лопатиным, замышлявшим освободить Чернышевского. Лопатин был арестован, а свидание его с Ровинским накинуло тень подозрения и на последнего»74.

 

Пятая попытка

Когда Ровинский искал в Сибири возможность освобождения Чернышевского, туда приехал с той же целью и, по воспоминаниям сына Чернышевского, даже встре­чался с Ровинским член Генерального совета I Интернационала Лопатин. Отсюда Шульгин заключил, что «Интернационал организовал две попытки освобождения Чер­нышевского почти одновременно» — через Ровинского и Лопатина75. Такое суждение надуманно. Документы свидетельствуют, что Лопатин уехал из Лондона в Россию с намерением освободить Чернышевского, скрыв от К. Маркса (не говоря уже о Гене­ральном совете) свой замысел. К тому же он, но его собственному утверждению, более достоверному, нежели полученное из вторых рук замечание Ровинского, не встречался тогда с Ровинским и лишь после от Орфанова узнал «его историю о Ч[ернышевском]»76.

Попытка Лопатина освещена в источниках и литературе лучше других. Подробнее всего пишет о ней Научитель77, который, однако, не смог использовать ряд важных документов (например, воспоминании М. Н. Слепцовой) и работ Н. Д. Кон­дратьева, В. П. Щербаковой и М. Т. Пинаева, опубликованных позднее. По материа­лам, которыми мы располагаем сегодня, история попытки Лопатина прослеживается с начала и до конца, хотя отдельные детали до сих пор не выяснены. Сам Лопатин указывал, что жгучее желание освободить Чернышевского родилось у него в Лондоне под впечатлением бесед с Марксом, который раскрыл перед ним величие Чернышев­ского как мыслителя и подчеркнул: «Политическая смерть Чернышевского есть по­теря для ученого мира не только России, но и целой Европы»78. Понимая, что реше­ние вырвать Чернышевского из сибирской каторги в какой-то степени авантюрно, Лопатин не сообщил Марксу о цели и маршруте своего путешествия, а сказал, что уезжает в США79.

Герман Александрович Лопатин обладал всеми качествами, необходимыми для дел такого свойства. 25 лет от роду он успел окончить Петербургский университет, блестяще защитить магистерскую диссертацию (отклонив лестное предложение остать­ся на кафедре у самого Д. И. Менделеева), включился в революционную борьбу и отсидел два месяца в Петропавловской крепости за связи с ишутинцами, съездил в Италию к Дж. Гарибальди, побывал во Франции у Герцена, создал тайное «Рублевое общество» и попал за это еще на восемь месяцев в Петропавловскую крепость, а потом в кавказскую ссылку и бежал оттуда, вывез из вологодской ссылки и переправил за границу П. Л. Лаврова, объездил пол-Европы, перезнакомился чуть ли не со всей русской политической эмиграцией, включая Н. П. Огарева и М. А. Бакунина, и с такими деятелями международного революционного движения, как П. Лафарг, Ф. Лес­снер и И. Г. Эккариус, подружился с Марксом и Энгельсом, начал переводить «Капитал» и был принят в Генеральный совет I Интернационала. Его энергия и обаяние уже тогда обрастали легендами. Писатель Г. Успенский восхищался им: «Он знает в со­вершенстве три языка, умеет говорить с членом парламента, с частным приставом, с мужиком, умеет сам притвориться и частным приставом, и мужиком, и неучем и в то же время может войти сейчас на кафедру и начать о чем угодно вполне инте­ресную лекцию. Это изумительная натура»80.

Лопатин собирался действовать не в одиночку. Но конкретной революционной организации за ним не было. Он согласовал свою идею с пятью петербургскими дру­зьями, из которых Н. Д. Кондратьев называет Н. Ф. Даниельсона, Н. Н. Любавина, И. И. Билибина и Н. А. Грибоедова81, и с эмигрантом, издателем сочинений Черны­шевского М. К. Элпиднным. Петербургские друзья ссудили Лопатина деньгами82. В Иркутск он приехал 5 января 1871 г. один, но с расчетом на местные связи. Раз­личные источники называют в числе иркутян, оказавших ему содействие, поднадзор­ного историка Щапова, который «даже составил для него подробный маршрут на основании расспросных сведений у остяков»83, жену коллежского советника Т. Ф. Чай­ковскую, слывшую приятельницей трех генерал-губернаторов Восточной Сибири — Н. Н. Муравьева, М. С. Корсакова и Н. П. Синельникова, и ее дочь Нину, советника губернского суда Любавского, судебных чиновников Севостьянова и Ильина, у кото­рого Лопатнн поселился в Иркутске и с паспортом которого бежал по Ангаре, затем семью фотографа Мильчевского, рядового местной команды Е. Здорного и даже прия­теля Чайковской иркутского полицмейстера Чебыкина84. Предположение Коваля («М. Шестунов, М. Загоскин и другие представители демократической общественности не могли остаться в стороне и не быть в обществе Лопатина… Лопатин, несомненно, имел связи с Пестеревым»85) заслуживает внимания, но не подтверждается доку­ментально.

С помощью иркутских друзей Лопатин в течение января 1871 г. собрал необ­ходимые данные о Чернышевском, однако 1 февраля был арестован. Его замысел раз­рушила телеграмма царского агента из Женевы через III отделение в Иркутск о том, что некто поехал в Сибирь освобождать Чернышевского. Лопатин, живший по доку­ментам члена Географического общества Н. Н. Любавина, был взят под подозрение. Тут последовала другая телеграмма начальника Амурского телеграфа Ларионова, ко­торый опознал в своем попутчике от Казани до Иркутска Любавине именно Лопатина. Подтвердился женевский донос86.

Почти во всех биографиях Лопатина и в некоторых других работах сообщается, будто виновником доноса был Элпидин: он-де «попал на удочку агента царской охранки и проговорился, не назвав только фамилию того, кто поехал в Россию»87. Первоисточником этой версии явилось замечание Лопатина в письме к генерал-губер­натору Синельникову от 15 февраля 1873 г.: «Содействовала моей неудаче, если я не ошибаюсь, нескромность Элпидина, который проврался о моем отъезде сюда одному из правительственных сыщиков, проживавшему в Женеве»88. Учитывается также, что о «нескромности этого самого Элпидина» как первопричине ареста Лопатина писал 29 ноября 1873 г. Марксу Энгельс89. Однако Шагаев убедительно реабилити­рует Элпидина, ссылаясь на ряд обстоятельств, главным из которых является иное, чем в письме к Синельникову, объяснение женевского доноса в более позднем доку­менте Лопатина — его «Автобиографии»: «Один из членов другой компании, задав­шейся той же целью, проврался о ней в Женеве; в результате — депеша из III отде­ления в Иркутск»90. Этой «другой компанией» могла быть группа Утина, которая, как предполагает Пинаев, в одно время с Лопатиным задавалась той же целью через посредство Ровинского. В таком случае обвинения Элпидина в «нескромности» могли исходить от Утина, который относился к Элпидину враждебно и отзывался о нем, как и о других своих противниках, с желчной тенденциозностью91.

В то время как Лопатин сидел в Иркутской тюрьме, Чернышевского перевезли в Вилюйск (проездом с 18 по 20 декабря 1871 г. он находился в Иркутске)92. Два с половиной года, исключая короткое время поднадзорной свободы, Лопатин оста­вался в руках иркутских тюремщиков. Трижды за это время он бежал из-под стражи и в третий раз — удачно. Его побег, прямо из судебного присутствия, был особенно дерзок. Слухи о нем прошли по всей Сибири, вплоть до Вилюйска, где томился Чер­нышевский. По воспоминаниям В. Н. Шаганова, у вилюйских обывателей «про по­следний побег Лопатина сложилась даже целая легенда, что он ушел из присутствия у всех на глазах, закованный, сквозь стену, «конечно, не без помощи нечистой си­лы»93, Осенью 1873 г. Лопатин вновь появился в Лондоне. Маркс, который чрезвы­чайно беспокоился о его судьбе и пытался даже «помочь ему — дипломатическим путем — из Константинополя»94, встретил русского друга с большой радостью. Едва узнав о возвращении Лопатина, он «бросил свою работу и побежал к своей дочери Элеоноре, взял её руки и начал вертеться с нею». Так рассказывал ей об этом П. Л. Лав­ров со слов самой Элеоноры95.

Между тем Лопатин стал готовить новую попытку освобождения Чернышевского. Он возобновил сношения с Элпидиным и встретился с представителями революцион­ных кружков Юга России Д. А. Лизогубом и И. Ф. Фесенко, которые обещали ему 5 тыс. руб. на поездку в Сибирь96.

 

Шестая попытка

Пока Лопатин за границей готовился повторить спою сибирскую «одиссею» в России задумали освободить Чернышевского участники революционного кружка дол­гушинцев. Об их замысле и исследовательских работах не упоминается. Нет сведений об этом ни в биографиях Чернышевского, ни в «Летописи» его жизни и деятельности. Вообще о ней свидетельствует только один, хотя и достоверный, источник: воспоми­нания непосредственного участника дела, позднее народовольца В. А. Тихоцкого. Когда в начале 70-х годов XIX в. у народников «все усиливалась потребность на журнал»97, «свободный руководящий заграничный орган печати, долженствовавший обслуживать вопросы теории и практики революционного дела» вроде герценовского «Колокола», но более радикальный, то они «всего охотнее готовы были бы видеть во главе такого органа Чернышевского»98. По-видимому, так же были настроены и участники кружка во главе с А. В. Долгушиным и Л. А. Дмоховским99. Попытку освободить Чернышевского они предприняли осенью 1873 г., когда уже начался раз­гром кружка. Может быть, их подтолкнуло к тому появление только что основанного Лавровым журнала «Вперед!», который разочаровал наиболее радикальные круж­ки100, к числу которых и принадлежали долгушинцы.

О самой попытке Тихоцкий рассказывал так: «В деревне101 Дмоховского и меня пока все еще не трогали. Мы решили этим воспользоваться и отправиться в Сибирь для выяснения условий жизни Чернышевского с целью устроить его побег. Еще рань­ше, в Петербурге, мы старались собрать необходимые сведения от сына Чернышев­ского, Александра, и от друга его отца, глубоко чтимого нами ученого Александра Николаевича Пыпина. Они оба отнеслись со страхом к нашему предполагаемому пред­приятию, опасаясь, что, при более чем вероятной неудаче этого дела, положение Чернышевского еще больше ухудшится. Выехав из деревни для следования в Сибирь, мы на почтовой станции в Чугуеве ночью встретились с жандармским генералом Ковалинским, который ехал к нам в деревню, чтобы нас арестовать. Узнав из моей подорожной, кто мы были, он повернул вслед за нами обратно, в Харьков, где мы в гостинице были тотчас же по приезде арестованы и по московской телеграмме гене­рала Слезкина отправлены в Москву»102.

Можно предположить, что харьковский помещик Тихоцкий, как самый состоя­тельный из долгушинцев, финансировал поездку. Участие в ней Дмоховского, который был наряду с Долгушиным центральной фигурой в кружке, подчеркивает ее значи­мость. Многие ли долгушинцы были посвящены в замысел освобождения Чернышев­ского, неизвестно. Но никто из них ни на следствии, ни на суде не проговорился, так что суд остался в неведении относительно этого плана, хотя при первой же об­молвке не преминул бы расследовать дело. Ведь председателем суда по делу долгу­шинцев был тот самый сенатор Я. Я. Чемодуров, который вел следствие и по делу Чернышевского103.

 

Седьмая попытка

Тем временем Лопатин за границей готовил новую попытку освобождения Чер­нышевского. Весной 1875 г. из Женевы отправились в Иркутск члены «Большого общества пропаганды» Д. А. Клеменц и Н. А. Грибоедов. Они ехали «для подновления привезенных Лопатиным сведений и для приобретения подписей некоторых новых чиновников, успевших сменить старых»104, причем должны были выяснить, кто из жандармов стережет Чернышевского и узнает ли он Лопатина, если тот приедет105. В удобном случае Клеменц и Грибоедов сами рассчитывали попытаться освободить Чернышевского. «Большое общество пропаганды» к тому времени было уже разгром­лено. Клеменц и Грибоедов действовали не от его имени, а по договоренности с Лопа­тиным и, вероятно, с женевскими эмигрантами, из которых Элпидин был причастен более чем к половине известных нам попыток освобождения Чернышевского. По до­роге в Иркутск они посвятили в свой замысел некоторых петербургских друзей, в частности редактора демократического журнала «Слово» И. А. Гольдсмита и его жену С. И. Гольдсмит.

Дмитрий Александрович Клеменц играл главную роль в поездке. «Наиболее ори­гинальный и своеобразный человек»106 среди революционеров 70-х годов прошлого века, он удивлял окружающих разнообразными талантами, сочетая в себе мыслителя и балагура, заговорщика и агитатора, тонкого интеллигента и сметливого мужика; был живым двигателем любого дела и душою общества, владел «с изумительным, крыловским мастерством» сокровищами русской народной речи и знал почти все евро­пейские языки;107 любил опасность, всегда шел ей навстречу (подпольщиком ли в России, эмигрантом ли в Германии, волонтером ли в Сербии) и каждый раз словно выигрывал у судьбы в лотерею, как он сделал это 11 августа 1873 г., когда под видом инженера «капитана Штурма» увез из Олонецкой ссылки известного в то время революционера А. Н. де Тейльса (Тельсиева). Опыт «капитана Штурма» мог приго­диться и в деле освобождения Чернышевского. Л. Г. Дейч полагал: «Если примем во внимание все личные свойства Клеменца, его ловкость, находчивость и положитель­ность, то можно почти с уверенностью сказать, что ему так же удалось бы осущест­вить этот план, как и освобождение им Тельсиева»108.

Ш. М. Левин оспорил такую уверенность, сославшись на крайнюю строгость надзора за Чернышевским109. Мало того, что тот был сослан в глухое место, затерян­ное среди болот и топей, за 700 верст от Якутска. Инструкция генерал-губернатора Восточной Сибири предписывала «особые меры для отстранения Чернышевскому воз­можности побега». Вилюйский исправник, жандармский унтер-офицер, два урядника и сторож должны были неустанно за ним следить110. В то же время утверждать, как это делает И. М. Романов, что пребывание Чернышевского в Вилюйске было не ссыл­кой, а «одиночным тюремным заключением» «в таких тяжелых условиях жизни, в каких не находился ни один революционер, даже отбывавший сроки каторжных работ в Забайкалье»111, нет оснований. Сам Романов цитирует предписание якутского гу­бернатора вилюйскому исправнику от 4 августа 1872 г., «чтобы приставленные к государственному преступнику Николаю Чернышевскому лица обходились с ним как только возможно кротко и вежливо, и чтобы жандармский унтер-офицер Ижевский, живя с ним в одном доме, сопровождал бы Чернышевского незаметным образом в прогулках и при отлучках из дома, чтобы не раздражать Чернышевского и не прида­вать eмy вида арестанта»112. Очевидцы свидетельствуют, что Чернышевский мог отлучаться в любое время дня из своей комнаты, гулять по городу, навещать знако­мых, а в последние годы (1879—1883) даже бродить по лесным окрестностям113. А ведь известно, что на забайкальской каторге в ту пору многих революционеров унижали бритьем голов, подолгу держали в кандалах, избивали, морили голодом в карцерах, приковывали к тачкам и на три года, как Г. А. Попко, и без срока, как И. И. Тищенко, Г. И. Фомичева, Н. П. Щедрина114.

Тяжесть положения Чернышевского в Вилюйске заключалась не в каторжных или тюремных притеснениях, а в неусыпности надзора. «Кротко и вежливо», без грубого насилия охраняя Чернышевского от внешнего мира и изолируя его творческий гений, вилюйские церберы обрекали его на духовное угасание. Именно от недостатка духовной пищи, от умственного голодания Чернышевский страдал больше всего. Рево­люционеры понимали это. Отметив, что «невинный мученик с громадными умствен­ными потребностями, с жаждой жизни и деятельности» уже 15 лет томится в изоля­ции, П. Ф. Алисов в 1879 г. писал: «Есть нравственные страдания, до того ужасные, что перед ними тускнеет распятие, прокатывание на гвоздях кажется отдыхом»115. После ареста и побега Лопатина якутские власти, уверенные в том, что сам Лопа­тин или его единомышленники вновь будут пытаться освободить Чернышевского, не­однократно напоминали стражам Вилюйска о необходимости неусыпного и ежечасного надзора за их узником. В 1873 г. якутский губернатор В. П. де Витте дважды (31 июля и 7 августа) писал об этом исправнику Ф. А. Аммосову в общей форме116, а 24 декабря 1874 г. призвал к тому же нового исправника И. С. Жиркова с кон­кретной, поступившей из III Отделения мотивировкой: «Заграничная партия лиц, со­чувствующих Чернышевскому, составила подробный план для попыток к освобожде­нию сего преступника. Злоумышленники, как оказывается, намерены прибыть в Си­бирь настоящей зимою и в числе отчаянных мер к достижению своей цели они пред­полагают воспользоваться бланками бумаг от разных присутственных учреждений и даже подписями начальствующих лиц, преимущественно в Якутской области»117.

Такую информацию сыск мог получить от заграничных агентов, которые в те годы дотошно ловили всё, иной раз даже нелепые слухи и время от времени доносили в Петербург о разнообразных, вплоть до цареубийства, замыслах русской эмигра­ции118. Возможно, «слухи об этой [Клеменца. Н. Т.] экспедиции разошлись (и по­степенно докатились до начальства) от Гольдсмитов, с которыми болтал Клеменц»119. Так или иначе, ко времени приезда Клеменца и Грибоедова в Иркутск местные власти были настороже. Тем временем независимо от Клеменца и Грибоедова попытался осво­бодить Чернышевского и был арестован с документами на имя жандармского поручика Мещеринова И. Н. Мышкин. Расследуя его дело, каратели напали на след Грибоедова. Еще до того, как Мышкин открыл свою настоящую фамилию, ӀӀӀ Отделение телегра­фировало в Иркутск: «Покушавшийся увезти Чернышевского мнимый поручик Меще­ринов должен быть отставным подпоручиком Николаем Грибоедовым, и при нем долж­на быть в Сибири некая Зинаида Апсентова и другие помощники»120. В такой ситуа­ции Грибоедов и Клеменц вынуждены были отказаться от намерения применить к Чернышевскому опыт «капитана Штурма» и уехали из Сибири.

 

Восьмая попытка

Последняя попытка освобождения Чернышевского, предпринятая летом 1875 г. Мышкиным, оказалась самой дерзкой из всех и наиболее близкой к успеху. Отчасти поэтому, а также в связи с тем, что от нее сохранилось больше всего источников, она освещена в литературе достаточно подробно121. Ипполит Никитич Мышкин, этот, как назвал его В. Г. Короленко, «страстотерпец революции»122, принадлежал наряду с Лопатиным к корифеям русского освободительного движения той поры. Борец и трибун по натуре, которым восхищался И. С. Тургенев («Вот человек, — ни малейшего следа гамлетовщины»)123, он был живым воплощением целеустремленности, страсти, энер­гии и самообладания124. Революционной борьбе он посвятил себя целиком и вел ее всегда, везде и всеми способами, будь то агитация печатным словом на воле, прог­раммная речь со скамьи подсудимых или протест «действием» в каторжном застенке, ни на йоту не сомневаясь в себе, ничего не страшась и ни перед чем не отступая. Не случайно именно он сумел добраться до Вилюйского острога и лишь по стечению обстоятельств не смог увезти оттуда Чернышевского.

Решение попытаться освободить Чернышевского Мышкин, как и Лопатин, при­нял, находясь летом н осенью 1874 г. за границей, под впечатлением идейного раз­брода в русской революционной эмиграции. При этом особо поддержал Мышкина П. Н. Ткачев, а вместе с ним еще «некоторые эмигранты»125, но кто именно, неиз­вестно. Предположение Лопатина о связи Мышкина с Лизогубом и Фесенко, которые сначала обещали 5 тыс. руб. на поездку в Сибирь Лопатину, а потом, будто бы пере­думав, отдали их для той же цели Мышкину126, не подтверждается другими источ­никами и маловероятно потому, что Мышкин с начала и до конца операции нуждался в деньгах. По дороге в Сибирь зимой 1874/75 г. Мышкин останавливался в Петер­бурге и Москве, но вошел ли он в контакт с какой-либо революционной организа­цией, данных нет. Революционные силы страны были тогда дезорганизованы разгро­мом массового «хождения в народ», так что Мышкину стоило бы большого труда найти в них деловую и материальную опору для реализации своего замысла.

В Иркутск Мышкин приехал в апреле 1875 года. План его был таков: явиться в Вилюйск под видом жандармского офицера и вытребовать Чернышевского для до­ставки его в другое место ссылки. Мышкину, помимо денег, необходимы были точные сведения об условиях содержания и охраны Чернышевского, жандармская форма и документы на официальных бланках с подлинными печатями и подписями ответствен­ных яиц. Форму Мышкин сшил еще в Москве, а сведения и документы получил в Иркутске, расположив к себе старшего писаря губернского жандармского управления Непейцына и выудив из него информацию, которой тот был начинен. По воспомина­ниям одного из друзей Мышкина, Ипполит Никитич с помощью Непейцына устроился вольноопределяющимся писцом в канцелярию жандармского управления, а затем освоил тамошнее делопроизводство, взял нужные бланки, снял слепок печати и ско­пировал искомые подписи127.

В мае 1875 г. Мышкин выехал из Иркутска через Олекминск к Вилюйску и после полутора месяцев труднейшего пути появился 12 июля в Вилюйском остроге под видом поручика корпуса жандармов А. В. Мещеринова. Исправник Жирков, хотя и оробел перед импозантным поручиком, командированным, как удостоверяли доку­менты, генерал-губернатором Восточной Сибири «сопровождать Чернышевского в Бла­говещенск», тем не менее отказался выдать Чернышевского без особого предписания якутского губернатора. Мышкин вынужден был ехать в Якутск с двумя казаками, которых Жирков навязал ему «для сопровождения». Но дороге, убедившись, что замы­сел сорван, Мышкин 19 июля несколькими выстрелами обратил своих «сопроводите­лей» в бегство и скрылся в тайге, но уже на следующие сутки был схвачен и далее до конца жизни так и не вырвался из рук царских тюремщиков.

Что же погубило замысел Мышкина? Почему вилюйский исправник не подчинил­ся ему, не вняв даже предписанию генерал-губернатора Восточной Сибири? На этот счет высказывались различные версии. Одна из них, будто Мышкин вызвал подозре­ние у исправника, надев аксельбанты на левое плечо вместо правого, хотя она и бытует в серьезных работах128, должна быть отвергнута. Мышкин был профессио­нальным военным, окончил два военных училища, служил в Академии Генерального штаба, перед поездкой в Вилюйск вращался среди чинов Иркутского губернского жан­дармского управления и, конечно, знал все детали обмундирования. Неосновательна и другая версия, что вилюйский исправник имел специальное предписание якутского губернатора не выдавать никому Чернышевского без губернаторскою письма, а Мыш­кин об этом предписании не знал, что и погубило его129. Такое предписание исправ­ник получил от губернатора уже после ареста Мышкина, 23 марта 1876 г. (текст его опубликован И. М. Романовым)130. Явно по недоразумению распространилась в литературе версия об оплошности Мышкина, который в тексте заготовленного и предъ­явленного им вилюйскому исправнику предписания будто бы назвал Чернышевского не по форме — «посаженным в г. Вилюйске»131. В деле Мышкина сохранились и подлинник, и жандармская копия этого документа. Там отчетливо написано: «посе­ленный», а не «посаженный»132.

И все же у вилюйского исправника были основания для недоверия к Мышкину. Главным из них можно считать то, что поручик Мещеринов прибыл по столь важному делу и из самого Иркутска совершенно один, без провожатых. Это показалось исправ­нику настолько странным, что он сразу же заподозрил неладное и затребовал особую бумагу от губернатора. Может быть, Жирков учел и такие детали, которым в иной ситуации не придал бы значения, как упоминание Чернышевского в документах без сопроводительных слов «государственный преступник» и отсутствие предварительно­го извещения о командировке поручика. Думается, Дж. Кеннан правильно заключил: «Дело близко было к удаче и, вероятно, удалось бы, если бы у Мышкина хватило денег, чтобы привезти с собой в качестве конвоя двух или трех соучастников, пере­одетых солдатами или жандармами»133. В крайнем случае Мышкин с товарищами могли бы даже применить силу против исправника, наказав его за «сопротивление власти».

На допросах Мышкин не стал отрицать своего намерения освободить Чернышев­ского и, как гласит рапорт начальника Иркутского жандармского управления шефу жандармов от 18 августа 1875 г., «выразился, что сочувствовать Чернышевскому он считает обязанностью всякого порядочного человека»134. Окружной исправник Ф. С. Бубякин так изложил суть первого показания Мышкина сразу после ареста: «На успех своего предположения он вполне рассчитывал, тем более потому, что раз начато дело удачно, должно ясно и кончиться удачно… Чернышевскому он намерен был объявить, что он, т. е. Чернышевский, переводится по воле начальства… не иначе, как проследовав из Вилюйска несколько сот верст, и тогда уже оставалось на его, Чернышевского, воле воспользоваться побегом или нет. Но если бы предъявить Чер­нышевскому с первого раза откровенное предположение его освободить, то, наверное, надо было ожидать отрицательный ответ»135. Таким показанием Мышкин, вероятно, хотел подчеркнуть в глазах властей непричастность Чернышевского к попыткам осво­бодить его. Зато говорить о людях, причастных к ним, он отказался. «Соучастников своих не назвал никого и вообще, кроме главной своей цели, в остальных упорно запирается», — резюмировали иркутские власти136.

Тюремщики Чернышевского были чрезвычайно напуганы операцией Мышкина. Исправник Жирков в панике запросил у якутского губернатора воинскую команду из 10 солдат и двух унтеров, указывая на то, что если его, исправника, убьют, а Чернышевского увезут, то получится «беспомощность городу Вилюйску и всему ка­зенному интересу»137. Команда из шести солдат и одного унтера была прислана в Вилюйск немедленно138, а самому Жиркову царь высочайше пожаловал «вне правил, за особую его распорядительность» в деле Мышкина орден св. Станислава 2-й сте­пени139.

 

***

Имелись ли планы освободить Чернышевского после неудачи Мышкина, неиз­вестно. Существует лишь бездоказательное утверждение М. В. Научителя и 3. Т. Та­гарова, что «попытки организации новых поездок в Сибирь имели место и во второй половине 70-х годов XIX в., но они так и остались неосуществленными»140. Зато до 1875 г. наряду с документально удостоверенными восемью попытками косвенно засвидетельствованы (и могли быть предприняты или по крайней мере готовились) еще и иные. Наиболее вероятно говорить о замысле Э. И. Бонгарда и д’Артузи. М. Т. Пинаев в этой связи полагает, что «за границей в 1870 г. тремя компаниями, тре­мя «фирмами», действующими независимо друг от друга, вынашивались планы одного и того же «торгового дела» — освобождения Чернышевского»141. О чем же идет речь?

Швейцарский подданный Бонгард за участие в польском восстании 1863 г. был приговорен к смертной казни, замененной 12 годами каторги. С августа 1864 г. до мая 1866 г. он содержался вместе с Чернышевским в Кадае, а в 1867 г. был помилован и уехал в Западную Европу142. 23 сентября 1870 г. III Отделение разо­слало начальникам губерний секретный циркуляр о том, что в Россию из Швейцарии «отправились два эмиссара — Бонгард и д’Артузи — с целью революционной агита­ции» и что следует принять «все зависящие меры» к их задержанию143. Черны­шевский при этом не упоминался. Хотя «все зависящие меры» были приняты, напасть на след эмиссаров не удалось, и более полутора лет III Отделение не имело о них вестей. Но 3 февраля 1872 г. шеф жандармов П. А. Шувалов дал знать генерал-гу­бернатору Восточной Сибири Синельникову, что тот же Бонгард, по данным загранич­ной агентуры, едет из Швейцарии через Америку в Сибирь «для сбыта фальшивых русских кредитных билетов, а может быть, и с другими какими-либо преступными целями». Шувалов сообщал приметы Бонгарда и особо подчеркивал: «Он знаком с государственным преступником Чернышевским, у которого учился русскому языку и владеет им хорошо»144. От Синельникова соответствующая депеша пошла в Якутск, а из Якутска 7 апреля 1872 г. в Вилюйск. Но никаких следов Бонгарда нигде и на этот раз не сыскалось. Можно думать, что Бонгард, один или вместе с д’Артузи, замышлял освобождение Чернышевского и готовился к поездке в Россию, однако едва ли пересек русскую границу.

Сохранились косвенные свидетельства о других, тоже несостоявшихся попытках. Так, член I Интернационала череповецкий мещанин И. Г. Розанов, арестованный при возвращении в Россию из Женевы 22 июня 1868 г., рассказал на допросе, что рус­ские революционеры готовят заговор с целью освобождения Чернышевского, предпо­лагая захватить и спрятать «в приличном месте» кого-либо из особ, близких к царю, «непременно из царской крови», чтобы потребовать взамен «прежде всего, разумеет­ся, свободу Чернышевского», а потом, «если можно, другие реформы»145. Всё это будто бы передал Розанову Элпидин. Историки отнеслись к такому показанию неоди­наково. Если Ю. М. Стеклов только иронизировал над тем, что «болтовня Розанова передавалась царю как нечто серьезное», то Б. П. Козьмин и В. Я. Гросул уловили в этой «болтовне» искаженный или утрированный отзвук каких-то вестей о действи­тельных замыслах146. Возможно, такой отзвук надо искать и в той несуразной ин­формации, которую Синельников получил в декабре 1873 г. по почте от анонима: дескать, М. А. Бакунин и Н. И. Утин уже пробрались в Вилюйск и передали Черны­шевскому план побега («когда установится санный путь и не ранее конца января зажечь город с четырех сторон и, воспользовавшись общей суматохой, вывезти Чер­нышевского на приготовленной тройке и скрыть его в лесу, где подготовлена зем­лянка и все нужное съестное на три месяца, а когда поиски прекратятся, провезти его по имеющейся казенной подорожной на имя офицера Гладкина»)147.

Но об одном несостоявшемся замысле освобождения Чернышевского имеются бо­лее точные сведения. Народник Н. Г. Кулябко-Корецкий осенью 1873 г. поддержал намерение своего брата пожертвовать 2—3 тыс. руб. «в фонд для новой попытки к освобождению Чернышевского»148 и поехал из Цюриха, где он тогда находился, с рекомендательным письмом от Лаврова в Париж к Лопатину за советом, как лучше исполнить это намерение. Лавров прямо написал Лопатину о Кулябко-Корецком: «Ему нужен особенно Ваш совет относительно плана, с которым он носится, и я вполне надеюсь, что Вы докажете ему полную невозможность исполнения этого плана»149. Лопатин, хотя он сам готовился тогда к новой поездке в Сибирь, все же братьев Ку­лябко-Корецких, учитывая их молодость и неопытность, от участия в такой экспеди­ции отговорил: «Бегство из Вилюйска сопряжено, по его мнению, с непреодолимыми почти трудностями,.. и новая, по всей вероятности, неудачная попытка для этого должна отразиться очень тягостно на судьбе Чернышевского»150.

Как же сам Чернышевский относился к намерениям освободить его и как такие попытки отражались на его заключении? По мнению Шульгина и Романова, Черны­шевский «все делал, чтобы помочь революционерам в осуществлении их мысли. Он сам принимал участие в этом»151. Известны два письма Чернышевского из Вилюйска к жене по поводу «всяческих глупых слухов» о возможности его побега. 30 декабря 1873 г. он писал: «Я не могу переносить ничего, физически трудного. Одна ночь, проведенная в сырости, убила бы меня. Следовательно, я не могу желать ничего физически трудного и ни на что подобное не мог бы согласиться. И даю тебе, мой друг, честное слово: не уеду отсюда никаким другим способом, как тот, которым приехал сюда»152. 25 января 1875 г. Чернышевский повторяет: «Даю тебе честное слово, что не поеду отсюда иначе, как обыкновенным, ни от кого никак не скрывае­мым, спокойным способом, с соблюдением всех форм и правил»153. Шульгин и Рома­нов усмотрели тут иносказательную «инструкцию, как надо организовывать побег»: под видом жандармов, с документами на официальных бланках и т. п.154. Но мнению Романова, тот, кто считает, что Чернышевский был против побега, тем самым при­знает, будто Николай Гаврилович «вполне разделял взгляды своих заклятых врагов», ибо «впервые версию о том, что Чернышевский якобы был противником побега, пустил жандарм Купенков»155.

Этот вывод противоречит многочисленным и разнообразным свидетельствам. Мнение жандарма значит здесь меньше всего. Жандармы как раз не доверяли «вер­сии о том, что Чернышевский был противником побега», все время боялись, как бы тот не вырвался с каторги, и следили за ним, что называется, в оба глаза. Главное, что этой версией оперировали и, как правило, со слов самого Чернышевского, такие свидетели, как Короленко, актер М. И. Писарев, либеральный чиновник Д. И. Мели­ков, сохранивший для потомства рукопись романа Чернышевского «Отблески сияния», саратовский журналист Н. Ф. Хованский, вилюйский старожил И. С. Жирков, друг семьи Чернышевского С. Б. Сукиасова, наконец, М. Н. Чернышевский156. Вполне можно понять Чернышевского, который при своей болезненности и непрактичности («я и ездить верхом не умею», — рассказывал он в 1886 г. Хованскому157) считал для себя нереальным побег из такого места, как Вилюйск. Но отсюда не следует, од­нако, что если бы Лопатин или Мышкин добрались до Чернышевского, тот непремен­но отказался бы от побега. Кстати, Мышкин, судя по его показаниям, вообще пред­полагал во избежание такого отказа увезти Чернышевского за несколько сот верст от Якутска, словно бы «по воле начальства», и лишь потом открыться ему.

Все перечисленные попытки и замыслы освобождения Чернышевского имели место до 1875 года. После ареста Мышкина, то есть после 10 лет почти непрерыв­ных попыток, революционеры, видимо, перестали готовить их. Неудачи всех попы­ток постепенно убеждали народников в «непреодолимых почти трудностях» осущест­вления побега. Конечно, эта причина сама по себе не удержала бы энтузиастов от возобновления подобных попыток. Но именно в 1875 г. нелегальная печать обнаро­довала, как бы от имени Чернышевского, заявление, получившее всеобщую извест­ность: «Чернышевский заявил, что увезти его, помимо его воли, немыслимо, и что напрасно его доброжелатели губят себя задаром, ибо он твердо решился не бе­жать»158. В 1878 г. подпольная газета «Начало» подтвердила это: «Чернышевский положительно не хочет бежать, чувствуя себя не в силах преодолеть все трудности пути, так что всякая попытка, ухудшая его положение, не может достичь своей це­ли»159. Наконец, крутой подъем революционного движения во второй половине 70-х годов и переход его в фазу «отчаянной схватки с правительством»160 потребовали сосредоточить все внимание и все силы непосредственно на задачах, продиктован­ных этой схваткой. «Другие события и другие «злобы дня», — писал Короленко, — закрыли от общественного внимания и имя Чернышевского, и самую попытку его освобождения»161.

Верное в принципе, это замечание Короленко грешит некоторым преувеличени­ем. Имя Чернышевского лишь ненадолго заслонялось от общественного внимания «другими злобами дня», а потом вновь выступило на передний план. Продолжали добиваться перед царем и правительством его освобождения либералы. Такие хода­тайства предпринимались и ранее. Все они отвергались, причем иной раз их инициа­торы карались властями. Однако все это подчеркивало интерес разных слоев русско­го общества к судьбе вилюйского узника. В конце концов царизм вынужден был уступить общественному мнению, причем решающую роль сыграл все-таки револю­ционный лагерь. Осенью 1882 г. правительство вступило в переговоры с «Народной волей» об условиях, на которых революционеры согласились бы приостановить тер­pop, дай Александру III возможность короноваться162. Исполнительный комитет «На­родной воли», сознавая тогдашнюю слабость своей партии и желая выиграть у ца­ризма хотя бы немногое, выставил только два условия: расследование злоупотреб­лений каторжной администрации в Забайкалье и освобождение Чернышевского. В результате народовольцы добились значительного облегчения участи Чернышевско­го. «Мы, — уведомлял в феврале 1883 г. начальника царской охраны И. И. Ворон­цова-Дашкова министр внутренних дел Д. А. Толстой, — увидим, как будет держать себя террористическая партия, а от этого будет зависеть и степень, так сказать, по­милования Чернышевского, которого они считают своим праотцом»163. 13 мая 1883 г. Александр III короновался, а 27 мал дал «предварительное соизволение на перемеще­ние Николая Чернышевского под надзор полиции в г. Астрахань». 15 июля последо­вал о том официальный указ Сената164.

Хотя возобновить активную политическую деятельность в условиях непрекра­щавшегося жандармского надзора и с подорванным здоровьем Николай Гаврилович уже не смог, он успел за шесть лет, прожитых им после возвращения из Сибири, подготовить ряд новых трудов (очерки, статьи, комментарии), которые обогатили пе­редовую общественную мысль России.

­___________

1 Цит. по Н. А. Чарушин. О далеком прошлом М. 1973, стр. 63.

2 С. М. Степняк-Кравчинский. Царь-чурбан, царь-цапля. Птгр. 1921, стр. 139.

3 «Литературное наследство». Т. 67. М. 1959, стр. 175.

4 «Первая рабочая демонстрация в России». М. -Л. 1927, стр. 81; см. также П. Я. Канн. Революционный форум Петербурга, «Вопросы истории», 1976, № 12.

5 Государственный архив Одесской области, ф. 5, oп. 1, д. 50. лл. 12 об.

6 См. ЦГИА СССР, ф. 1405, оп. 540, Д 55, л. 165; д. 62. л. 50; ф. 1410, оп. 1. дд. 47, 95, 120, 196, 209 262, 277, 472; ЦГАОР СССР, ф. 112, oп. 1, д. 140, л, 7 об, ЦГВИА СССР, ф. 1351, оп. 2, 1880, д. 525, т. 27, л. 186.

7 «Разные разности» («Мир божий», 1901, № 9, стр. 32).

8 ЦГАОР СССР, ф. 112, oп. 1, д. 140, лл. 7—10, 57—58 об.

9 Ю М. Стеклов. Вокруг процесса Н. Г. Чернышевского. «Красная новь», 1927. № 4, стр. 150.

10 Там же, стр. 151.

11 «Нечаев и нечаевцы». М. 1931, стр. 199.

12 И. В. Порох. Герцен и Чернышевский. Саратов. 1963, стр. 185 -202.

13 Подробнее об этом: М. М. Клевенский. Н. Г. Чернышевский в нелегаль­ной литературе 60-80-х годов. «Литературное наследство». Т, 25—26. М. 1936.

14 «Революционная журналистика 70-х годов». Б. м. 1906, стр. 16, 24.

15 Там же, стр. 86; «Литература партии «Народная воля». М. 1930, стр. 177, 189, 208.

16 И. П. Рудько. Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях А. Ф. Кистяковского «Из истории общественной мысли и общественного движений в России». Саратов 1964, стр. 202.

17 См.: Г. М. Ярославский. Николай Гаврилович Чернышевский М.-Л. 1928. И. В. Фролов. Николай Гаврилович Чернышевский. М. -Л. 1928; В. К. Иков. Жизнь и деятельность Н. Г. Чернышевского М. 1928; И. С. Нович. Жизнь Чернышев­ского. М. 1939; А. П. Скафтымов. Жизнь и деятельность Н. Г. Чернышевского. Саратов. 1947; Н. В. Богословский. Николай Гаврилович Чернышевский. М. 1957; Е. И. Покусаев. Н. Г. Чернышевский, М. 1976.

18 Ю. М. Стеклов. Н. Г. Чернышевский. Его жизнь и деятельность. Т. 2, ч. 7.

М.-Л. 1928, гл. 2, § 4.

19 NN [С. В. Пржиборовский, Н. Н. Грибановский] Н. Г. Чернышев­ский в Вилюйске «Минувшие годы». 1908. № 3; М. Н. Чернышевский. Чернышев­ский в Вилюйске. «Былое». 1924. № 25; М. Я. Струминский. Н. Г. Чернышевский в Вилюйской ссылке. Якутск. 1939; В. Н. Шульгин. Очерки жизни и творчества Н. Г. Чернышевского. М. 1956, И. М. Романов. Н. Г. Чернышевский в Вилюйском заточении. Якутск. 1957; М. В. Научитель, 3. Т. Тагаров. Чернышевский в Си­бири. Иркутск. 1969, и др.

20 Н. М. Чернышевская-Быстрова. Одна ил попыток освобождения Н. Г. Чермышевского. «Каторга и ссылка», 1931, № 5, В. Н. Шульгин. Из истории поздних связей Герцена и Огарёва с Россией. «Литератуpное наследство». Т. 63. М. 1956. В. С Антонов. И. Мышкин — один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов. М. 1959, М. В. Научитель Герман Лопатин в Сибири. Иркутск. 196З; Э. С. Виленская. Революционное подполье в России (60-е годы ХӀХ в.). М. 1965.

21 В. Н. Шульгин. Из истории поздних связей,.. стр. 332.

22 Там же, стр 335.

23 В. Н. Шульгин. Очерки,.. стр. 145.

24 И. М. Романов. Указ. соч., стр. 94-95. М. В. Научитель. 3. Т. Тага­ров. Указ. соч., стр. 93, С. Ф. Коваль. К истории первого заговopa освобождения Н. Г. Чернышевского «Ссыльные революционеры в Сибири (ХӀХ в.- февраль 1917 г.)» Вып. 1. Иркутск. 1973, стр. 12-14.

25 В. Н. Шульгин. Очерки,. стр. 142. 144.

26 Тот факт, что Ольга Сократовна ездила в Кадаю только с младшим сыном Михаилом, удостоверен в «Летописи жизни и деятельности Н. Г. Чернышевского» (М. 1953, стр. 352. 354). М. Н. Чернышевский, по свидетельству его дочери, часто вспоми­нал о своей поездке к отцу на каторгу, «и каждый раз, когда он касался этого путе­шествия, он указывал, что «никакой попытки освобождения со стороны его матери не было» («Н. Г. Чернышевский. Статьи, исследования, материалы». Вып. 2. Са­ратов. 1961, стр. 227—228).

27 И. М. Романов. Указ. соч. стр. 201; В. Г. Баскаков. Мировоззрение Н. Г. Чернышевского М. 1956, стр. 152, В. Н. Шульгин. Ольга Сократовна — же­на и друг Чернышевского. «Октябрь», 1950, № 8. стр. 181.

28 См. Ф. Ф. Майский. Н. Г. Чернышевский в Забайкалье. Чита. 1950. стр. 54, 62.

29 А. М. Черников Н. Г. Чернышевский в Сибири. Чита. 1955, стр. 19; А. Любарский. Новое о Чернышевском «Дружба народов», 1966. № 5, стр. 233.

30 М. Синюков. Новые документы о пребывании Н. Г. Чернышевского в За­байкалье. «Забайкалье», 1950, № 4, стр. 225.

31 Е. И. Покусаев. Указ, соч., стр. 186.

32 Цит. по Ф. Ф. Майский. Указ. соч., стр. 100.

33 М. В. Научитель, 3. Т. Тагаров. Указ. соч., стр 81-82.

34 «Свидание с Н. Г. Чернышевским в Кадае в 1865 г.». Сообщил Н. А. Алексе­ев («Каторга и ссылка», 1930, № 1, стр. 164).

35 «Свидание с Н. Г. Чернышевским в Кадае в 1865 г.», стр. 162.

36 «Русско-польские революционные связи», Т. 2. М. 1963, стр. 596-597.

37 «Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников». Т. 2. Саратов. 1959, стр. 60, 138, 161; [П. Д. Баллод]. О жизни в Нерчинских рудниках в 60-х годах. «Амурский край», 14(26). Ӏ 1900.

38 П. Розов. Николай Гаврилович Чернышевский. «Русское богатство», 1889, № 11, стр. 194 —195.

39 3. Т. Тагаров. Свидание Н. Г. и О. С. Чернышевских в Забайкалье. «Во­просы литературы», 1965, № 7, стр. 254.

40 С. Ф. Коваль. Указ, соч., стр. 15.

41 «Литературное наследство», Т. 67, стр. 312, 352.

42 См. «Покушение Каракозова». Тт. 1-2. М.-Л. 1928-1930.

43 Р. В. Филиппов. Революционная народническая организация Н А Ишути­на — И. А. Худякова. Петрозаводск. 1964, стр. 177.

44 А. А. Шилов. Каракозов и покушение 4 апреля 1866 г. Птгр. 1920, стр. 24.

45 Э. С. Виленская. Указ, соч., стр. 328.

46 «Покушение Каракозова». Т. 2, стр. 370.

47 Э. С. Виленская. Указ, соч., стр. 277.

48 Там же, стр. 357—358.

49 A. A. Шилов. Покушение Каракозова 4 апреля 1866 г. «Красный архив», 1926. т 4, стр. 110; В. Е. Чешихин-Ветринский. Н. Г. Чернышевский и каракозовцы. «Русская мысль», 1913, № 2. стр. 106; «Покушение Каракозова». Т. 2, стр. 227-228. Никто из ишутинцев, излагавших план освобождения Чернышевского, не упоми­нал о маршруте побега через Китай, который предусматривали Пестерев и Nitchevo.

50 «Восстание 1863 г и русско-польские революционные связи 60-х годов». М. 1960, стр. 331.

51 «Покушение Каракозова». Т, 1, стр. 55; «Красный архив», 1926, № 4, стр. 110.

52 Ср. указ. публикации: В. Е. Чешихин-Ветринский, стр. 106. А. А. Ши­лов. стр. 110, Р. В. Филиппов, стр. 179, 181, Э. С. Виленская, стр. 360.

53 ЦГАОР СССР, ф 95. oп. 1, 1866 г., д. 302, ч. 2. л. 55 об.

54 «Русско-польские революционные связи». Т. 2, стр. 561. 597.

55 «Покушение Каракозова». Т. 2, стр. 350.

56 «Красный архив», 1926, № 4, стр. 102.

57 С. Ф. Коваль. За правду и волю. Иркутск. 1966, стр. 63, 189—190.

58 «Покушение Каракозова». Т. 1, стр. 117, 130; т. 2, стр. 64, 122

59 Б. П. Козьмин. Революционное подполье в эпоху «белого террора». М. 1929, стр. 125 — 126, 128.

60 «Письма Г. А. Лопатина к В. Г. Короленко». «Советские архивы», 1972, № 3. стр. 95.

61 Тесть Чернышевского С. Е. Васильев являлся крестным отцом Ровинского.

62 Л. Ф. Пантелеев. Воспоминания. М, 1958. стр. 557—558.

63 Н. М. Чернышевская Быстрова. Указ. соч. стр. 126.

64 В. Я. Гросул. Российские революционеры в Юго-Восточной Европе. Киши­нев 1973, стр 339.

65 Л. Ф Пантелеев. Указ. соч. стр. 558, ср. Г. Н. Потанин. П. А Ровин­ский (некролог). «Сибирская жизнь», 17.11.1916.

66 В. И. Шульгии. Очерки,., стр. 173.

67 «К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Россия». М. 1967, стр. 238.

68 Б. П. Козьмин. Русская секция Ӏ Интернационала М. 1957. стр. 230.

69 М. Г. Пинаев. М. К. Элпиди — революционер, издатель и пропагандист на­следия Н. Г. Чернышевского. «Ученые записки» Волгоградского пединститута, 1967. вып. 21, стр. 50.

70 [Ссылка пропущена в журнале]

71 ЦГАЛИ СССР. ф. 395 оп. 1, д. 341, л. 117.

72 В. Самойлов. К истории ссылки Н.Г. Чернышевского на поселение. «Крас­ный архив», 1936, № 5, стр. 253.

73 «Нерчинская каторга». М. 1933, стр 42.

74 Н. М. Чернышевская-Быстрова. Указ. соч., стр 126- 127.

75 В. Н. Шульгин. Очерки,.. стр. 174.

76 «К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Россия», стр. 184, «Г. А. Лопатин (1845—1918). Автобиография. Показания и письма. Статьи и стихотворения. Библиог­рафия». Птгр. 1922, стр. 73, «Письма Г. А. Лопатина к В. Г. Короленко», стр. 95.

77 М. В. Научитель. Указ. соч.

78 «Г. А. Лопатин…», стр. 71-72.

79 Там же, стр. 73. ср. «Мятежная жизнь». Авторы-составители Л. И. Харченко, А. В. Винклер. Ставрополь. 1975, стр. 76. Сообщение (И. Г. Жуков. Воспоминания шестидесятника. «Литературный Саратов», 1947, кн. 8. стp. 267), будто Маркс вручил 800 руб. Лопатину на освобождение Чернышевского, ничем не подтверждается

80 Г. И. Успенский. Полное собрание сочинений Т XIII, М. 1954, стр. 207-208.   

81 Н. Д. Кондратьев. Пока свободою горим. Л. 1975, стр. 278.

82 «Г. А. Лопатин…», стр. 72-73.

83 NN Указ. соч. стр. 21.

84 В. П. Щербакова. Борьба за свободу (страницы жизни Г. А. Лопатина в Сибири) «Ангара», 1965, № 4, стр. 127. [M. Н. Слепцова] Побег. «Неделя», 1963,

№ 14, стр. 4-6.

85 С. Ф. Коваль. К истории первого заговора освобождения Н Г. Чернышев­ского, стр. 19.

86 М. В. Научитель. Указ, соч., стр. 32.

87 И. И. Попов. Г. А. Лопатин. М. 1926, стр. 25; В. Ф. Антонов. Герман Лопатин. Липецк. 1960, стр. 65; Н. Д. Кондратьев. Указ. соч., стр. 278, В. Я. Гросул. Указ. соч., стр. 308.

88 «Г. А. Лопатин…», стр. 73-74.

89 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 33, стр. 81.

90 «Г. А. Лопатин…», стр. 11.

91 М. Т. Пинаев. Указ. соч., стр. 52-54, 76.

92 Н. М. Чернышевская. Летопись жизни и деятельности И Г. Чернышев­ского М. 1953. стр 392-393.

93 «Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников». Т. 2, стр. 146.

94 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 33, стр. 458, 459 Комментаторы сочине­ний Маркса полагают, что он «намеревался добиваться освобождения Лопатина через английского дипломата Д. Уркарта» (там же, стр. 670).

95 В. Ф. Антонов. Русский друг Маркса. М. 1962, стр. 49.

96 «Письма Г. А. Лопатина к В. Г. Короленко», стр. 95.

97 «Очерк истории кружка чайковцев» («Революционное народничество 70-х го­дов XIX в.» . Т. I. М. 1964, стр. 237).

98 Н. А. Чарушин. Указ. соч., стр. 116.

99 Литература о долгушинцах невелика (имеются работы А. А. Кункля, В. Н. Bo­долазкo, Б. С. Итенберга), а их намерения освободить Чернышевского в ней лишь фиксируются, да и то не всегда.

100 См. об этом Н. А. Троицкий Основание журнала П. Л. Лаврова «Впе­ред!» «Из истории общественной мысли и общественного движении в России», стр. 116-117.

101 Речь идет об имении Тихоцких (дер. Синиха Харьковской губ.), где Дмохов­ский и Тихоцкий укрыли типографию кружка.

102 В. Тихоцкий. Подпольная типография долгушинского кружка. «Огонек», 1925, № 22, стр. 8; Дмоховский и Тихоцкий были арестованы 8 ноября 1873 года.

103 В. Тихоцкий. Указ. соч., стр, 8.

104 N. N. Указ. соч., стр. 13, 21.

105 «Письма Г. А. Лопатина к В. Г. Короленко», стр. 95.

106 Л. Г. Дейч. О Д. А. Клеменце. «Каторга и ссылка», 1929, № 11, стр. 148,

107 С. М. Степняк-Кравчинский. Избранное. М. 1972, стр. 416-423.

108 Л. Г. Дейч. Дмитрий Александрович Клеменц. Птгр. 1921, стр. 7.

109 Ш. М. Левин. Дмитрий Александрович Клеменц. Очерк революционной дея­тельности. М, 1929, стр. 49-50.

110 N. N. Указ. соч., стр. 2, 5.

111 И. М. Романов. Указ. соч., стр. 77, 225-226.

112 Там же, стр. 81.

113 Б. Лунин. Н. Г. Чернышевский в Вилюйске (по воспоминаниям последних очевидцев), «Красная новь», 1939, № 10—11, стр. 233, 235; «Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников». Т. 2, стр. 218, 222, 228, 231, 306—307 и др.

114 «Кара и другие тюрьмы Нерчинской каторги». М. 1927, стр. 80—86, 267, 271, 277, 279, 284.

115 «Набат», 1879, №№ 3-5, стр. 90.

116 Н. М. Чернышевская. Летопись жизни и деятельности Н. Г. Чернышев­ского, стр. 411.

117 ЦГАЛИ СССР, ф. 1, оп. 1, д. 619, л. 10; В «Летописи жизни и деятельности Чернышевского» этот документ ошибочно датирован 3 декабря.

118 ЦГАОР СССР, ф. 102, 3-е дел-во, 1881 г., д. 1520, лл. 1—2; д. 1521, л. 22.

119 «Письма Г. А. Лопатина к В. Г. Короленко», стр. 95.

120 Н. М. Чернышевская. Летопись жизни.., стр. 439. Под Апсентовой здесь подразумевалась 3. С. Абсентова (с 1873 г.— жена Лопатина), которая, вероятно, бы­ла посвящена в замысел Клеменца и Грибоедова; с нею Грибоедов «был очень дружен» («Письма Г. А. Лопатина к В. Г. Короленко», стр. 95).

121 Не только в специальных исследованиях, но и в романе-биографии: В. И. Яз­вицкий. Непобежденный пленник. М. 1972.

122 В. Г. Короленко. История моего современника. М. 1965, стр. 715.

123 «И. С. Тургенев в воспоминаниях современников». Т. 1. М. 1969, стр. 442.

124 Друзья Мышкина (М. М. Чернавский, С. Ф. Ковалик) называли его самообла­дание «поразительным, беспримерным», горячо оспаривая противоположное мнение В. Г. Короленко, который знал Мышкина хуже («Каторга и ссылка», 1924, № 1, стр 20).

125 В. С. Антонов, А. М. Ладыженский. Шлиссельбуржцы об Ипполите Мышкине «Прометей». Т. 3. М. 1967, стр. 255.

126 «Письма Г. А. Лопатина к В. Г. Короленко», стр. 95.

127 «Мир божий», 1905, № 1, стр. 40-41.

128 Ю. М. Стеклов. Н. Г. Чернышевский. Т. 2, стр. 547; А. П. Скафтымов. Указ. соч., стр. 78; М. Я. Струминский. Указ. соч., стр 65.

129 В. Г. Короленко. Собрание сочинений. В 10-ти тт. Т. 8. М. 1955, стр 47; М. С. Александров. Арест И. Н. Мышкина. «Былое», 1906, № 10, стр. 260; Г. М. Малышенко. Николай Гаврилович Чернышевский «Русская мысль», 1906, № 6, стр. 106, И. С. Нович. Н. Г. Чернышевский в Сибири «Сибирские огни», 1939, № 5, стр. 139, В. С. Антонов. Указ, соч., стр. 44.

130 И. М. Романов. Указ. соч., стр. 220.

131 Там же, стр. 144; NN. Указ. соч., стр. 10, 11; М. Я. Струминский. Указ соч., стр 64-65; Н. В. Богословский. Указ, соч., стр. 366; Л. И. Островер.

Мышкин М. 1959, стр. 101.

132 ЦГАОР СССР, ф. 112, oп. 1, д. 387, лл. 10, 245.

133 Дж. Кеннан. Сибирь и ссылка. Т. 2. Ростов н/Д. 1906, стр. 147.

134 Ю. М. Стеклов Вокруг ссылки Н. Г. Чернышевского «Каторга и ссылка».

1927, № 5, стр. 177.

135 ЦГАОР СССР, ф. 109. 1 эксп., 1862 г., д, 230. ч. 3. лл. 504-504 об.

136 Там же, лл. 484 об. — 485.

137 N. N. Указ. соч., стр. 12.

138 М. Я. Струминский. Указ. соч., стр. 66.

139 Ю. М. Стеклов. Вокруг ссылки Чернышевского, стр. 181.

140 М. В. Научитель, 3. Т. Тагоров. Указ, соч., т. 283.

141 М. Т. Пинаев. Указ. соч., стр. 50—51.

142 См. Ф. Ф. Майский. Указ. соч., стр. 27, 91-92. Сведений о д’Артузи об­наружить не удалось.

143 ЦГАОР СССР. ф. 109, 3 эксп., 1870 г., д. 85, л. 16.

144 Там же, лл. 58-59.

145 Б. П. Козьмин. Революционное подполье в эпоху «белого террора», стр. 58-60.

146 Ю. М. Стеклов. Н. Г. Чернышевский. Т. 2, стр. 514; Б. П. Козьмин. Ре­волюционное подполье,.. стр. 144; В. Я. Гросул. Указ. соч., стр. 317.

147 М.Н. Чернышевский. Указ. соч., стр. 47-48.

148 Н. Г. Кулябко-Корецкий. Из давних лет. М. 1931. стр. 97.

149 «Lavrov Years of Emigration. Letters and Documents». Dordrecht — Boston. 1974, pp. 80-81.

150 Н. Г. КулябкоКорецкий. Указ. соч., стр. 102.

151 В. Н. Шульгин. Письма Н. Г. Чернышевского. «Октябрь». 1950, № 5, стр. 174; И. М. Романов. Указ. соч., стр. 134.

152 Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений. Т. XIV. стр. 553.

153 Там же, стр. 583.

154 В. Н. Шульгин. Письма… стр. 173; И. М. Романов, Указ. соч., стр. 122, 123.

155 И. М. Романов. Указ. соч.. стр. 119—120

156 В. Г. Короленко. Собрание сочинений. В 10-ти тт. Т. 8, стр. 47; «Н. Г. Чер­нышевский в воспоминаниях современников». Т. 2, стр. 248, 274, 281; М. Я. Струмин­ский. Указ. соч., стр. 67; «Воспоминания С. Б. Сукиасовой-Артемьевой о Чернышев­ском». Сообщил Е. Г. Бушканец. «Литературное наследство». Т. 67. М. 1959, стр. 162; М Н. Чернышевский. Указ, соч., стр. 46.

157 «Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников». Т. 2, стр. 281.

158 «Вперед!» (Лондон), 1875, № 23, стб. 717—718.

159 «Революционная журналистика 70-х годов», стр. 16.

160 В. И. Ленин. ПСС. Т. 5. стр. 39.

161 В. Г. Короленко. Воспоминание о Чернышевском. «Русское богатство», 1904, № 11, стр. 49.

162 В. Н. Фигнер. Из политической жизни 80-х годов. Полное собрание сочине­ний. Т. V. М. 1932.

163 «Чернышевский в Сибири (1866-1883)». Сообщил М. И. Хейфец. «Записки от­дела рукописей ГБЛ». Вып. 6. М. 1940, стр. 59.

164 «Н. Г. Чернышевский. 1828—1928». М. 1928, стр. 155—156.